Что происходит с человеком, когда его накрывает беспричинный ужас; при чём тут Адам и Гефсиманский сад; почему это не грех и не одержимость — и почему алкоголь, которым это обычно заглушают, делает только хуже
Это начинается внезапно и чаще всего ночью. Просыпаешься от того, что сердце колотится так, будто сейчас разорвётся. Не хватает воздуха. Руки холодные, ладони мокрые, в голове одна мысль: всё, это конец, вот сейчас. Хочется вскочить, выбежать на улицу, разбудить кого угодно, вызвать скорую. Скорая приезжает, снимает кардиограмму — и говорит, что сердце в порядке. И становится ещё страшнее: если сердце в порядке, то что это было?
Это называется панической атакой. Через неё проходит куда больше людей, чем принято думать, — и верующих среди них ровно столько же, сколько среди прочих. О ней стыдно говорить, потому что кажется, будто взрослый мужчина не может бояться неизвестно чего, а верующий человек тем более не должен. От этого молчания вреда больше, чем от самих приступов.
Разберём спокойно: что это такое с точки зрения веры, откуда берётся — и почему у пьющего человека всё это идёт по худшему кругу.
Сразу о главном: это не грех и не одержимость
Начать надо с этого, потому что здесь чаще всего добивают человека неумелым «духовным» объяснением.
Преподобный Иоанн Дамаскин различает страсти греховные и страсти естественные и безукоризненные: голод, жажда, усталость, скорбь, страх. Способность бояться дана Творцом — это охрана жизни, а не порча природы. И решающий довод не в рассуждении, а в Евангелии: Христос воспринял эти страсти в Себя. В Гефсиманском саду, зная о том, что будет наутро, Он «начал скорбеть и тосковать» и сказал ученикам: «Душа Моя скорбит смертельно». Евангелист Лука добавляет, что пот Его был как капли крови, падающие на землю.
Бог, ставший человеком, пережил ужас перед смертью. И это не было грехом.
Значит, и паническая атака — не грех, не признак маловерия и не «бес вселился». Это поломка данной Богом естественной способности, как аритмия есть поломка естественной работы сердца. Церковь говорит об этом прямо: в «Основах социальной концепции» сказано, что одинаково ошибочно и сводить психические расстройства к одержимости, и пытаться лечить духовные болезни одними клиническими средствами; правильный путь — сочетание врачебной и пастырской помощи, каждая в своей области. Практику неоправданных «отчиток» над больными людьми Церковь осудила отдельно ещё в 1997 году.
Поэтому если кто-то говорит страдающему: «Мало молишься, вот и трясёшься», — это не церковное слово, а жестокость. Стыд и самообвинение — не покаяние, а вторая болезнь поверх первой.
Первый страх в Библии
Самое раннее упоминание страха в Писании — не про войну, не про зверя и не про смерть. Оно вот какое: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. 3:10).
До этой минуты страха в мире не было. Он появляется ровно тогда, когда рвётся связь человека с Богом. И заметьте, что делает испуганный человек первым делом: прячется.
Тут стоит остановиться. Всё, что сегодня известно врачам о том, как закрепляется паническое расстройство, сводится к одному слову — избегание. Человек начинает обходить стороной места, где его накрыло: перестаёт ездить в автобусе, ходить в магазин, оставаться одному, выходить за околицу. Каждый обход даёт минуту облегчения — и делает страх на шаг сильнее. Круг жизни сужается, пока не остаётся комната.
Механизм, описанный в медицинских руководствах двадцать первого века, стоит на первой странице Книги Бытия. Испуг рождает не бегство от опасности — он рождает укрытие от Того, с Кем порвана связь.
Страх, у которого нет предмета
Обычный страх всегда о чём-то: боятся собаки, высоты, безденежья, операции. У панического ужаса предмета нет. Человек не может ответить, чего он боится, — он боится вообще.
Писание знает и это состояние, и описывает его точнее любого учебника:
Сердце моё трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня; страх и трепет нашёл на меня, и ужас объял меня. И я сказал: кто дал бы мне крылья, как у голубя? я улетел бы и успокоился.
Псалом 54, стихи 5–7
Три тысячи лет назад — то же сердцебиение, тот же ужас и то же желание немедленно куда-нибудь улететь. Человеку, который считает, что с ним творится нечто небывалое и позорное, полезно это прочитать.
А объяснение беспредметности даёт апостол Павел. Он говорит, что Христос стал человеком и умер, чтобы «избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству» (Евр. 2:15).
Вот это и есть суть. Страх смерти — не эпизод, а пожизненное рабство, в котором человек живёт, обычно его не замечая: оно прикрыто делами, планами, заботами, телевизором, работой до ночи. Паническая атака — минута, когда прикрытие срывается и человек в чистом виде переживает то, что и так носил в себе всегда.
Отсюда странный, но важный вывод: приступ не обманывает. Он говорит правду — ты смертен, ты не хозяин своей жизни, ты не можешь себя обезопасить. Всё это чистая правда. Невыносимой её делает то, что сказана она без второй половины — без Воскресения и без Того, Кто эту смерть уже прошёл насквозь.
Что об этом знали монахи
В «Лествице» преподобного Иоанна Синайского, книге VI века, есть отдельная ступень — Слово двадцать первое, «О малодушной боязливости, или страховании». Целая глава посвящена приступам ночного ужаса.
Определения там жёсткие: «боязливость есть уклонение от веры… дщерь неверия и порождение тщеславия»; «страх есть трепетное чувство сердца, тревожимое и приводимое в скорбь от воображения неведомых бед»; «горделивая душа — раба боязни».
А совет такой: «В те места, где привык ты чувствовать боязнь, не ленись ходить в позднее ночное время… вооружайся молитвою; пришедши же на место, распростри руки и поражай врагов именем Иисусовым».
То есть: иди туда, где страшно, и молись там. Ровно это — только другими словами — сегодня считается главным доказанным способом лечения панического расстройства: постепенное возвращение в те ситуации, которых человек начал избегать. Шестой век и двадцать первый сходятся в одном: избегание страх кормит, встреча — истощает.
Но тут нужна оговорка, без которой цитата из «Лествицы» превращается в дубину. Преподобный Иоанн писал здоровым монахам, добровольно вступившим в брань, а не больному человеку. Сказать страдающему «ты боишься, потому что горд» — значит обвинить его в его болезни.
Верная мысль тоньше. Страх и гордость действительно растут из одного корня — из положения человека, который считает себя единственным хранителем собственной жизни. Кто сам себе бог, тот обречён сам себя и сторожить. А сил на это нет ни у кого, потому что задача невыполнимая: удержать всё, чего удержать нельзя. Тревога в этом смысле — оборотная сторона самодостаточности. И потому единственное настоящее лекарство от неё — не бесстрашие, а доверие: «мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши» (Флп. 4:7). Обещано, обратите внимание, не то, что ничего не случится, а охрана сердца посреди того, что случается.
Отдельно и прямо: алкоголь
У очень многих эта история идёт рядом с бутылкой, и об этом надо говорить без обиняков.
Вино само по себе не зло. «Вино веселит сердце человека», — говорит псалом; первое чудо Христос совершил на свадьбе в Кане. Святитель Иоанн Златоуст сказал об этом раз и навсегда: «Не от вина происходит пьянство, — вино есть создание Божие, а создание Божие не причиняет ничего худого, — но порочная воля производит пьянство».
Но по чему именно бьёт пьянство. Главное слово православной аскетики — трезвение: внимание к тому, что происходит в собственном сердце, способность заметить дурной помысел на входе, пока он ещё не стал делом. На этом стоит вся духовная традиция, и апостол говорит о том же: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет. 5:8). В русском языке трезвение и трезвость — одно слово не случайно. Алкоголь выключает ровно эту способность. Он бьёт не по краю духовной жизни, а по её несущей стене.
И самое главное — что человек в бутылке ищет. А ищет он подлинного: покоя, снятия тяжести, тепла, чувства, что всё в порядке и его принимают. Это то, что даёт Дух Святой, Которого Евангелие называет Утешителем. Пьянство в этом смысле — не просто слабость, а подмена: на место Утешителя ставится вещество. Оно обещает то же самое, даёт на час и берёт за это всё больше — так устроена всякая страсть.
Почему наутро страшнее, чем было
Тут полезно знать простую вещь про тело, потому что она снимает много лишней вины.
Алкоголь усиливает в мозге тормозную систему и подавляет возбуждающую — отсюда быстрое расслабление. Мозг, привыкая, выравнивает баланс сам: тормоз ослабляет, газ прибавляет. И когда алкоголь уходит, эта перестройка остаётся оголённой — человек получает обратный удар: тревогу, дрожь, сердцебиение, бессонницу, панику. Пик приходится на шесть — двадцать четыре часа после последней рюмки, то есть как раз на утро и на следующую ночь.
Дальше хуже. С каждым новым кругом «выпил — отпустило — отменил» нервная система отвечает всё сильнее: следующая отмена тяжелее предыдущей. Врачи называют это раскачкой. Проще говоря, болезнь запоминает панику и в следующий раз выдаёт её крупнее.
Отсюда два вывода, которые стоит принять сразу.
Первый: пока человек пьёт, лечить его тревогу бесполезно. Не потому, что Бог не помогает, а потому, что источник не перекрыт: одной рукой человек молится, другой подливает.
Второй, и его почти никто не знает: в первые недели трезвости тревога обычно не уменьшается, а растёт. Это нормальное течение, а не знак того, что «трезвость не помогает». Именно на этом месте люди чаще всего срываются — потому что ждали облегчения, а получили хуже прежнего. Знать об этом заранее — половина дела.
Важно и без сантиментов: резко обрывать после долгого запоя опасно — бывают судороги и белая горячка, это состояния, от которых умирают. Выходить нужно под наблюдением врача. И если приступ с сердцебиением случился впервые, сначала надо исключить сердце и щитовидную железу, а уже потом говорить о панике. Вера этому не мешает: «Господь создал врача, и мудрый не станет пренебрегать им».
Круг, который замыкает не пьянство, а стыд
Обычно всё складывается так. Тревога и пустота внутри. Выпил — отпустило. Наутро отмена — приступ. За приступом стыд: я тряпка, я всё разрушил, на меня смотреть противно. Из стыда — уход от людей и от храма: мне туда нельзя, я такой. А в одиночестве это состояние невыносимо, и единственное известное средство стоит в шкафу.
Так вот, самое опасное звено здесь не бутылка. Пьянство — страсть, из неё выходят, и выходили тысячи людей. Опаснее то, что идёт следом: отчаяние. Отцы называли его тягчайшим из состояний — не потому, что оно грязнее прочих, а потому, что оно отсекает единственную дверь: человек перестаёт даже пытаться.
Здесь помогает различить две вещи, которые обычно валят в кучу.
Вина говорит: «я сделал плохое». Её можно назвать, принести на исповедь, исправить. Она конечна.
Стыд говорит: «я и есть плохое». Его нести некуда, потому что каяться в том, что ты существуешь, невозможно. Он парализует и требует обезболивания — то есть той же бутылки.
В Евангелии эта разница показана на двух людях. Пётр и Иуда оба предали Учителя в одну и ту же ночь. Один вернулся с виной — и стал первоверховным апостолом. Другой остался со стыдом — и не дожил до утра Воскресения. Разница не в тяжести греха, а в том, куда человек с ним пошёл.
Что делать. По пунктам
- Пойти к врачу. Это не измена вере и не слабость. Лекарства, назначенные психиатром, — не «химия вместо благодати», а лечение тела, после которого душе становится возможно дышать. Отказ лечиться по «духовным» соображениям — не подвиг.
- Трезвость — не результат, а условие. Сначала перекрыть источник, потом всё остальное. И помнить про первые недели: будет хуже, прежде чем станет лучше.
- Простые телесные вещи. Сон, еда, движение, отказ от ночного бдения с телефоном. Отцы не считали это мелочью: уныние они называли в том числе и телесной немощью.
- Правило — малое, но каждый день. В тревожном состоянии длинные правила и строгие посты не по силам и часто вредны. Лучше три минуты утром и три вечером, которые человек выдержит, чем полчаса, после которых он всё бросит. Меру поста при такой болезни стоит согласовать и со священником, и с врачом.
- Молитва в самом приступе — короткая. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», а если и это много — «Господи, помилуй». Медленно, вслух или шёпотом, привязывая к дыханию. Только не как заклинание: смысл не в том, чтобы словами выключить приступ, а в том, чтобы не остаться в нём одному. Приступ кончится сам — молитва меняет не сердцебиение, а того, кто его переживает. Подробнее об этом — отдельная статья.
- Не верить помыслам. «Я умираю», «я схожу с ума», «это никогда не кончится» — это симптомы, а не сообщения о положении дел. Аскетика учит не вступать с помыслом в разговор: заметил — назвал — отпустил.
- Не прятаться. Возвращаться в те места, которых начал бояться, — понемногу, лучше не в одиночку и с молитвой. Каждое избегание кормит страх.
- Не оставаться одному. Исповедь регулярная, а не «когда накопится». Причастие — как лекарство, а не как награда за исправление: к врачу приходят не тогда, когда выздоровели.
- Позвать на помощь. В Церкви есть для этого не только слова: служится молебен о страждущих недугом винопития, существуют обеты трезвости (даются с благословения, обдуманно, а не сгоряча на пике раскаяния) и приходские школы и общества трезвости. День трезвости в Русской Церкви — 11 сентября, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи: Предтеча погиб на пиру, где всё решило опьянение.
Чего мы не обещаем
Не обещаем, что после исповеди и Причастия приступы прекратятся. Иногда прекращаются. Иногда нет.
У апостола Павла было то, что он назвал «жалом в плоть»: он трижды просил Господа убрать это — и услышал в ответ не исцеление, а другое: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12:9).
Христианство не гарантирует избавления от немощи. Оно гарантирует, что немощь перестаёт быть последним словом о человеке и что в ней он больше не один. Поэтому и мерой выздоровления здесь будет не «страх исчез», а «страх перестал управлять моей жизнью». Это достижимо — трезвостью, лечением, временем и церковной жизнью, взятыми вместе, а не по отдельности.
Что сделать сегодня
Если это про вас. Сделайте один звонок — врачу. Сегодня, а не «когда станет полегче»: когда станет полегче, звонить никто не идёт.
Если это про близкого. Не стыдите и не уговаривайте «взять себя в руки». Скажите одно: я знаю, что это не выдумки, и я останусь рядом. Для человека, который уверен, что он сам себе противен, это больше, чем любые доводы.
Если ни то ни другое. Вспомните, кто из ваших знакомых давно не выходит из дома и о ком все говорят, что он «спился и опустился». Позвоните ему. Очень может быть, что за этим стоит не распущенность, а ужас, с которым человек остался один.
Короткая молитва:
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.
И своими словами — так, как есть: «Господи, мне страшно, и я не понимаю, чего боюсь. Не оставь меня одного».
Расписание богослужений → Таинства и требы →
Если вам нужно поговорить или пригласить священника — позвоните: +7 903 692-81-03. Это не «отнимать время у батюшки», это ровно то, для чего приход и существует.