21 августа 2026, пятница. Празднование Толгской иконе Божией Матери (1314). Святитель Емилиан исповедник, епископ Кизический. Перенесение мощей преподобных Зосимы и Савватия Соловецких
У большинства великих святынь география дальняя: Афон, Иерусалим, Царьград, Владимир. А сегодняшняя — наша. Речка Толга впадает в Волгу под самым Ярославлем, от Бурмакина туда меньше часа пути. То, что вспоминает сегодня Церковь, случилось не «где-то в житиях», а на нашей реке — на берегу, мимо которого мы ездим по делам.
Ночь на берегу Волги
Стоял 1314 год. Епископ Ростовский и Ярославский Прохор — человек уже немолодой, впоследствии принявший схиму с именем Трифон, — возвращался из объезда своей епархии. К ночи остановились на берегу Волги, недалеко от устья Толги: разбили стан, легли спать.
Среди ночи епископ проснулся. На противоположном берегу стоял столб света — до самого неба. А через реку, через широкую тёмную Волгу, лежал мост, которого вечером не было.
Он взял свой архиерейский жезл и пошёл. Один, ночью, никого не разбудив. На том берегу он увидел образ Богородицы с Младенцем: икона держалась в воздухе, высоко, вне человеческих рук. Епископ молился перед ней долго. А когда пошёл назад — оставил жезл на том берегу. Просто забыл.
Забытый жезл
Вот эта подробность — самое человеческое место во всей истории. Наутро епископ проснулся в своём шатре, и всё ночное вполне могло показаться ему сном. Так ведь и бывает: дорога, усталость, ночь у воды, немолодой человек — мало ли что привидится. Он мог бы никому ничего не сказать и спокойно ехать дальше.
Но жезла не было. Архиерейский посох — вещь заметная, из тех, что не теряют. И пришлось послать слуг за реку. Они переправились и нашли там и жезл, и икону: она уже стояла на земле, между деревьями.
Мы ведь ровно так и поступаем со всем, что с нами случается. Помощь пришла вовремя — «повезло». Человек оказался рядом именно в тот день, когда было невыносимо, — «совпадение». Отступила болезнь, которой врачи не обещали отступить, — «организм сильный». Проходит месяц, и мы уже сами не помним, как молились тогда и что обещали. Пережитое тает, как ночной сон, и остаётся разумное объяснение.
Поэтому Господь и оставляет нам «забытые жезлы» — что-то вещественное, что нельзя списать на впечатлительность. Не потому, что епископ был маловером, и не потому, что мы плохие. А потому, что человеку нужно за что-то держаться, когда пройдёт первое чувство.
Мост, которого не было
Второе, на что стоит посмотреть, — сам мост. Его не было ни до той ночи, ни после. Он появился ровно на то время, которое было нужно, и ровно для одного человека.
Но заметьте: по мосту епископ шёл сам. Его никто не перенёс через реку, не поставил перед иконой, не разбудил и не подтолкнул. Он проснулся, увидел, встал и пошёл — немолодой, уставший с дороги, ночью, в темноту, к тому, чего не понимал.
Так это обычно и устроено. Бог даёт возможность — а идти приходится самому. Открывается дверь, звонит нужный человек, находится время, случается разговор, попадается на глаза объявление о службе в соседнем селе. Мост положен. Но по нему надо встать и пойти, а мы чаще переворачиваемся на другой бок: сейчас поздно, я устал, потом, в следующий раз, когда будет полегче. Мост стоит недолго.
Что было дальше
Епископ не стал откладывать. Он переправился со всеми, кто был с ним, велел расчистить место — и церковь срубили в тот же день. Освятили её в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы, а при ней основали монастырь, который так и зовётся с тех пор Толгским. День обретения образа, 8 августа по старому стилю, стал днём празднования — по нашему календарю это сегодняшнее 21-е.
Дальше у этой иконы своя долгая история. В 1392 году, во время утрени, от образа истекло миро. Позже монастырь выгорел дотла — а икону нашли невредимой в роще у обители. В 1553 году сюда заехал царь Иоанн Грозный: он ехал на богомолье и жестоко страдал ногами, а после молитвы перед Толгской иконой встал здоровым; в благодарность на его средства поставили каменный собор. С XVI века за монастырской стеной растёт кедровая роща — те самые деревья, посаженные монахами.
Пятьдесят девять лет чужой жизни
А потом настал XX век. В двадцатые годы икону изъяли и передали в Ярославский художественный музей, а в 1928-м закрыли и сам монастырь. Настоятеля, иеромонаха Григория, за попытку защитить Введенский собор сослали в Сибирь. Колокола сбросили с колокольни, святыни увезли.
Дальше обитель полвека жила чужой жизнью. В начале тридцатых в главном соборе испытывали гидротехническую модель будущей плотины: храм разделили на два этажа и поставили внутри макет. Потом тут было общежитие, потом школа фабрично-заводского ученичества. А с 1936 года и до самого 1987-го за монастырской стеной находилась детская колония — сначала НКВД, а с рубежа шестидесятых исправительная колония для несовершеннолетних. Введенский собор служил конюшней и складом, Спасский храм — мастерскими.
Вдумайтесь в это соседство. Место, где шестьсот лет молились о заблудших и пропащих, полвека было местом, где заблудших держали под замком. Под теми же сводами, где пели Богородице, росли мальчишки, которых государство уже записало в преступники, — сироты, беспризорники, дети войны, дети арестованных родителей. Кто-то из них выходил оттуда человеком, кто-то ломался совсем. Их имён никто не собирал, и помянуть их поимённо мы не можем.
И стоит назвать вслух, отчего всё это стало возможно. Не отвлечённая «эпоха» разделила собор на два этажа и завела под сводами конюшню — это сделали люди, жившие здесь же, нередко внуки тех, кто эти стены ставил и жертвовал на них последнее. Сначала пришло забвение: перестали помнить, кто и зачем построил храм, — и он стал просто удобным зданием с толстыми стенами. А следом гордыня: уверенность, что мы наконец-то умнее всех, кто жил до нас, что вера — пережиток тёмных людей, а новый мир мы построим сами и лучше. Забвение освобождает руки, гордыня подсказывает, что теперь всё можно. Итог известен: колокола в грязи, склад в алтаре, полвека колонии и руины, которые потом годами разбирали своими руками десять монахинь.
И ведь так это работает не только с монастырями. С человеком — точно так же: сначала забываешь, кому обязан и на чём стоишь, потом решаешь, что сам себе хозяин и всё понимаешь лучше прочих. А дальше в собственной душе на месте алтаря заводится склад: вроде всё цело, стены стоят, только служить уже нечему. Разница лишь в том, что Толгу подняли за два десятка лет, а на человека обычно уходит больше — если он вообще спохватится.
Мы не знаем, молился ли там кто-нибудь в те годы. Но трудно отделаться от мысли, что Матерь Божия эти пятьдесят лет провела там же, рядом с ними: образ увезли в музей, а Она осталась. Ведь и в 1314 году Она пришла на пустой ночной берег, где Её никто не звал и никто не ждал.
К 1987 году обитель была в состоянии крайней заброшенности: росписи погибли, иконостасы и керамика утрачены, в стенах — бараки и мастерские.
Возвращается даже то, что считали потерянным
12 июня 1987 года Священный Синод принял решение возродить Толгу; в декабре монастырь вернули Церкви, и он стал первой женской обителью, открытой в стране после долгих десятилетий, когда не действовало ни одной. Восстанавливать её приехали десять монахинь во главе с игуменией Варварой — десять женщин на руины, из которых только что выехала колония. А 20 августа 2003 года в монастырь вернулась и сама икона: накануне своего праздника, почти день в день.
Семьсот лет, пожар, разорение, полвека колонии за монастырской стеной, музейная витрина с инвентарным номером — и всё равно возвращение. Об этом стоит помнить не только применительно к древностям. Нам ведь тоже случается похоронить что-то заживо: «эту семью уже не собрать», «он никогда не бросит пить», «я слишком далеко зашёл, мне уже поздно». Мы ставим точку там, где Бог ставит запятую.
Далеко ходить не надо: наш храм стоит с 1739 года, и в его истории было всё — и разорение, и обрушенная колокольня, и годы, когда сюда никто не входил. А с 2008 года служба здесь не прерывается. Двадцать лет назад в это верили немногие.
Ещё две памяти этого дня
Сегодня же Церковь чтит святителя Емилиана исповедника, епископа Кизического. Он жил в начале IX века, в разгар иконоборчества, когда императорская власть требовала от епископов отречься от почитания икон. Емилиан отказался — за это его лишили кафедры и отправили в ссылку, где он и умер. Совпадение вышло говорящее: в день, когда мы празднуем явление иконы, Церковь вспоминает человека, отдавшего свободу и жизнь за право эту икону иметь.
И третья память — перенесение мощей преподобных Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев (1566 год; в 1992-м их мощи переносили вновь, уже возвращая на Соловки из Петербурга). А завтра, 22 августа, Церковь празднует Собор всех Соловецких святых — так что эти два дня идут рядом не случайно.
Что сделать сегодня
Три небольших дела — любое из них по силам.
Вспомните свой забытый жезл. Один случай в вашей жизни, когда помощь была явной, а вы потом объяснили её везением. Назовите его сегодня своими словами и скажите за него спасибо. Можно записать — на бумаге такие вещи держатся лучше, чем в памяти.
Пройдите по мосту, пока он есть. Есть дело, которое вы откладываете перед Богом и перед людьми: позвонить, попросить прощения, прийти на службу, исповедаться. Сегодня пятница — назначьте себе день на этой неделе и не переносите.
Съездите на Толгу. Обитель живая, туда пускают, икона доступна для поклонения — а ехать от нас меньше часа. Если не сегодня, то в ближайший свободный день; поездка стоит того.
Короткая молитва:
Пресвятая Богородице, спаси нас.
И своими словами: «Матерь Божия, я не всегда замечаю, когда Ты рядом. Дай не проспать то, что Ты для меня приготовила».
21 августа, пятница — богослужения в этот день у нас нет. Ближайшие: всенощное бдение в субботу 22 августа в 16:00 и Литургия в воскресенье 23 августа в 9:00. Приходите.
Расписание богослужений → Таинства и требы →
Идёт Успенский пост, продолжается попразднство Преображения — отдание праздника 26 августа, а впереди Успение 28 августа. В нашем храме особо чтится Тихвинская икона Божией Матери: время от времени ей служится акафист с молебном о здравии.