О слове, которое в русском языке значит «просить», а в тех языках, на которых оно было сказано впервые, значит «повернуться лицом» и «встать перед»
Человек встаёт утром и произносит список. Здоровье, работа, дети, чтобы всё было хорошо. Читает ровно, без пауз, не ожидая ответа. Дочитал, перекрестился, пошёл пить чай. Молитва совершена.
Ничего плохого он не делает. Слова хорошие, просьбы честные, встал ведь пораньше. И всё-таки почти каждый, кто так молится, рано или поздно упирается в одно и то же чувство: будто говоришь в потолок. Слова уходят вверх, и непонятно, доходят ли. Через год-другой человек тихо решает, что молитва — не его, и оставляет её. Или не оставляет, но носит как повинность.
Причина здесь не в маловерии. Причина отчасти в языке. Русское слово «молитва» происходит от глагола молить — просить, умолять. Одностороннее движение: я прошу, Бог, может быть, слышит. А в тех двух языках, на которых Библия была сказана впервые, для этого стоят совсем другие слова. И в них молитва — вообще не про говорение.
Πρός: лицом к, а не в потолок
Новый Завет чаще всего называет молитву словом προσευχή (просевхи́). Это слово составное, и оно раскладывается на две части.
Вторая часть, εὐχή, — это молитва, обет, желание. Обычное религиозное слово, ничего особенного. А вот первая часть, предлог πρός, и есть всё дело. Πρός значит «навстречу», «по направлению к», «лицом к». Это предлог не про содержание речи, а про положение тела и взгляда.
Тот же предлог стоит в самой первой фразе Евангелия от Иоанна. «И Слово было у Бога» — по-гречески πρὸς τὸν θεόν, буквально «лицом к Богу», обращённое к Богу. Не рядом с Ним, не при Нём, а к Нему.
Значит, προσευχή — это не «говорение слов». Это обращённость лицом к Богу. Движение навстречу.
Разница огромная, и её видно сразу, стоит её назвать. Список пожеланий предполагает говорящего и отсутствующего адресата, которому слова летят вдогонку. Προσευχή предполагает двоих, движущихся друг к другу. Не монолог, а встреча. Не отчёт, а разговор. Не говорение о — говорение с.
В греческом у Нового Завета было из чего выбирать. Есть δέησις — прошение о конкретной нужде. Есть αἴτημα — то, о чём просят, почти «заявка». Есть εὐχαριστία — благодарение, есть ἱκετηρία — умоление. Все эти слова в Писании встречаются. Но самым широким, самым частым, самым общим словом для молитвы как таковой стало именно προσευχή. То, в котором стоит πρός.
Хитпаллéль: поставить себя перед
В Ветхом Завете молитва называется словом תְּפִלָּה (тфила́), и оно устроено ещё интереснее.
Корень здесь — палáл, и основное его значение неожиданное: судить, разбирать дело, выносить решение. А глагол стоит в особой возвратной форме — הִתְפַּלֵּל (хитпаллéль). Возвратная форма значит, что действие направлено на самого себя.
Сложите вместе, и получится вот что: молиться — значит поставить себя перед Богом. Поместить себя туда, где Его взгляд тебя видит. Занять своё место в Его присутствии.
Не «сказать Богу», а «встать перед Богом». Молитва как положение, а не как речь. Слова при этом могут быть, а могут и не быть. Главное — что ты там стоишь.
Это видно и в самих псалмах. «Господи! рано услышь голос мой, — рано предстану пред Тобою и буду ожидать» (Пс. 5:4). Глагол, который переведён как «предстану», в оригинале значит «выстроить», «расставить по порядку» — так выкладывают жертву на жертвеннике, так накрывают стол. Утренняя молитва Давида — это не чтение текста. Это выстраивание себя перед Богом и потом ожидание.
А когда Христос очищает храм, Он цитирует Исаию: «дом Мой домом молитвы наречётся для всех народов» (Мк. 11:17; Ис. 56:7). В оригинале — бейт тфила́. Дом, в котором люди ставят себя перед Богом. Вот что такое храм по своему имени: не место, где произносят правильные тексты, а место, где встают перед Ним.
Три слова, три измерения
Сведём вместе.
Русское «молитва» — просить. Греческое προσευχή — двигаться навстречу. Еврейское хитпаллель — поставить себя перед.
Русское слово не то чтобы неверное. Оно просто узкое: из трёх измерений оно сохранило одно, и как раз то, которое легче всего выродится в потребительское. Прошение — часть молитвы, и Христос прямо велит просить. Но если всё сводится к прошению, из молитвы уходит и «навстречу», и «перед». Остаётся человек, диктующий список в пространство.
И тогда становится понятно, почему у такой молитвы есть срок годности. Список рано или поздно кончается или надоедает. Обращённость не кончается никогда.
Молитва, у которой нет «навстречу»
Христос описывает такую молитву очень точно, и описание неприятно узнаваемое.
«И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми.»
Мф. 6:5
Обратите внимание, в чём именно тут беда. Не в том, что молитва длинная, и не в том, что она вслух, и не в том, что она в общественном месте. Беда в направлении. Их молитва развёрнута к людям. В ней есть слова, есть поза, есть даже искренность своего рода — но нет πρός, нет обращённости к Богу. Она повёрнута лицом к зрителям, а к Богу затылком.
И противопоставляет Христос не «громко» и «тихо», а именно направление: «войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне» (Мф. 6:6). Движение внутрь и к Отцу вместо движения наружу и к публике.
Стоит честно спросить себя, куда развёрнута наша молитва. Зрители ведь бывают не только внешние. Можно молиться перед воображаемым свидетелем, который оценит, что ты вычитал всё правило и не пропустил ни одной кафизмы. Можно молиться перед самим собой — чтобы остаться в собственных глазах человеком, который «всё-таки молится». Направление в обоих случаях одно и то же, и Бога в нём нет.
Была у молитвы и вторая порча, языческая. Греческие молитвы богам в основе своей были переговорами: do ut des, «даю, чтобы ты дал». Жертва как плата, молитва как торговля, обет как встречное обязательство. Такая молитва тоже не встреча — это сделка, где вторая сторона нужна только как исполнитель.
Молитва «Отче наш» разрушает обе логики сразу, и делает это первым же словом.
Первое слово — «Отче»
Ученики просят: «Господи! научи нас молиться» (Лк. 11:1). Они видели, как Он молится, и поняли, что у Него это как-то иначе. И в ответ Христос даёт не технику, не правило и не расписание. Он даёт обращение.
Πάτερ. Отче.
Не «Господи», не «Владыко», не «Вседержителю», не «Творче». Все эти обращения верные, и все они есть в нашем богослужении. Но первое слово молитвы, которой Христос научил, — «Отец». И это не украшение, а установление отношений: ещё до всякой просьбы, до единого слова о нуждах, уже сказано, кто с кем встречается.
Дальше сказано и прямо: «знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф. 6:8). То есть молитва — не способ проинформировать Бога. Он не узнаёт из неё новостей. Это встреча с Тем, Кто уже здесь, уже знает и уже готов.
И ещё одна мелочь, которую почти никогда не замечают: «Отче наш». Не мой. Христос учит молитве во множественном числе. С самого первого слова молитва — не частная претензия к персональному божеству, а дело общее. Даже когда ты один в комнате с закрытой дверью, ты говоришь «наш».
У нас это видно на всякой службе, только мы к этому привыкли. Человек, который в будний день пришёл на литургию и стоит там вместе с пятью-шестью такими же, молится не за себя одного. И те, кто моет полы, поёт на клиросе, приходит раньше всех отпереть храм и позже всех уходит, — они и есть это «наш». Приход держится не на количестве, а на том, что кто-то каждое утро становится перед Богом за всех.
«Непрестанно молитесь» — как это вообще возможно
Есть в Писании требование, которое при обычном понимании молитвы выглядит просто невыполнимым.
«Непрестанно молитесь.»
1 Фес. 5:17
Как список просьб это невозможно физически. Список кончится. Как вычитывание текстов — тоже: надо работать, растить детей, водить машину. Требование выглядит либо преувеличением, либо адресованным одним монахам.
Но если молитва — это πρός, обращённость, то всё встаёт на место. Непрерывной может быть не речь, а ориентация. Лицо, повёрнутое к Богу, остаётся повёрнутым и когда ты молчишь, и когда работаешь, и когда просто едешь в электричке. Слова тогда — не сама молитва, а её отдельные видимые выходы наружу.
Именно так это и понимала вся аскетическая традиция. Иоанн Златоуст называл молитву ὁμιλία — беседой с Богом, разговором двоих, и говорил, что уже одно осознание этого меняет то, как человек к молитве подходит. Евагрий Понтийский определял её как беседу ума с Богом — не слов, а ума, самого глубокого, что в человеке есть. Преподобный Иоанн Лествичник писал, что молитва по качеству своему есть пребывание и соединение человека с Богом: не действие, которое начинается и заканчивается, а состояние, в котором находятся.
Феофан Затворник разложил это на три ступени, и разложил очень трезво: молитва устная, когда мы читаем слова; умная, когда мы произносим их умом; и сердечная, когда молитвенный дух вошёл в сердце и всё сердце обратил к Богу. Третья ступень — это и есть πρός, дошедшее до самой глубины.
А преподобный Серафим Саровский свёл всё это к одной фразе, повторяемой непрестанно: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Не длинный текст. Одно обращение, короткое, как вдох, — и потому его можно не прекращать.
Когда слов нет вообще
И теперь самое неожиданное место во всём Новом Завете о молитве.
«Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чём молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными.»
Рим. 8:26
Апостол Павел — человек, написавший половину Нового Завета, — говорит «мы не знаем, о чём молиться». Не «вы, немощные, не знаете». Мы.
Тем самым снимается требование, которое останавливает больше людей, чем что бы то ни было: требование знать правильные слова. Не знаешь, о чём молиться, — это не дисквалификация. Это нормальное начало. Больше того, по Павлу именно там, где наших слов нет, начинает молиться Дух.
Значит, молчание, обращённое к Богу, — тоже молитва. Просто стоять перед Ним минуту утром, без слов, с неловкостью, с ощущением, что ничего не происходит, — и при этом быть там. Хитпаллель не требует найти формулировку. Он требует встать.
Что из этого выходит на самом деле
Есть распространённое и довольно грустное представление: молитва работает, если просимое дали. Не дали — значит, не услышал, значит, что-то со мной не так.
Апостол Павел описывает результат совсем иначе.
«Не заботьтесь ни о чём, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом, — и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе.»
Флп. 4:6–7
Смотрите, что происходит по этой фразе. Человек открывает свои желания. И дальше приходит не исполнение желаний — приходит мир. Причём глагол, который переведён «соблюдёт», в оригинале военный: так говорят о гарнизоне, который стоит и охраняет город. Мир Божий встаёт на страже сердца.
И приходит он не после того, как просимое получено, а сразу — как следствие самой обращённости. Не «дадут, и тогда успокоюсь», а «повернулся лицом, и уже охраняет».
Есть у этого и совсем прямое подтверждение. У гроба Лазаря Христос молится вслух, и в этой молитве нет ни одной просьбы: «Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда слышишь Меня» (Ин. 11:41–42). Всегда слышишь. Значит, разговор шёл и до этих слов, и после них, — а вслух прозвучал только маленький его отрезок.
Таким и был весь строй Его жизни. В Евангелии от Луки сказано, что Он уходил в пустынные места и молился (Лк. 5:16), и глагол там стоит в такой форме, которая означает не единичный случай, а постоянный обычай. Молитва не была у Него делом среди дел. Она была фоном, из которого выходили все остальные дела.
Два человека, которых мы все знаем
Первый. Он молится каждое утро по молитвослову. Пятнадцать минут, иногда двадцать. Всё правильно, ничего не пропускает. Но молитва для него — это текст, который надо прочитать: дочитал — молитва кончилась. А если мысли ушли в сторону, то как будто не считается и надо перечитывать. Его молитва правильная, но неживая, потому что понимается как выполнение норматива, а не как движение навстречу.
Ему стоит услышать «Я знал, что Ты всегда слышишь Меня». Не норматив, который выполняется и закрывается. Непрерывная реальность, из которой слова иногда выходят наружу.
Вторая. Она вообще не знает, как молиться. Пробовала. Слова казались чужими и пустыми, Бог — далёким, всё вместе — разговором с воздухом. Решила, что это не её, и перестала.
Ей стоит услышать Павла: мы не знаем, о чём молиться, как должно. Её незнание — не доказательство, что у неё не получится. Это ровно то место, с которого молитва начинается. Ей не нужно искать слова. Ей нужно просто встать утром на минуту перед Богом и постоять.
Разница между этими двумя и всеми нами меньше, чем кажется. Обоим не хватает одного и того же: не техники и не усердия, а понимания, что на другой стороне кто-то есть — и что Он уже повёрнут к тебе лицом.
Что сделать сегодня
Один опыт на завтрашнее утро. Прежде чем открыть молитвослов или сказать первое слово, постойте полминуты молча. Ничего не произносите, ничего в себе не выжимайте. Просто отметьте про себя: я сейчас стою перед Богом, и Он здесь. Это и есть хитпаллель — поставить себя перед. Слова после этого пойдут иначе, и вы это заметите.
И один вопрос, который стоит унести с собой. Моя молитва — это монолог, список или встреча? Отвечать сразу не нужно. Пусть вопрос просто останется и подождёт.
Короткая молитва, с которой можно начать:
Господи, я не знаю, о чём просить. Вот я, перед Тобою.
Начинать можно с этого. Дальше Дух ходатайствует воздыханиями неизреченными
Расписание богослужений → Таинства и требы →
Библейские места, на которых всё строится: Пс. 5:4; 62:2; Ис. 56:7; Мф. 6:5–9; 21:13; Мк. 11:17; Лк. 5:16; 11:1; 18:1; Ин. 1:1; 11:41–42; Рим. 8:26; Флп. 4:6–7; 1 Фес. 5:17. Из отцов: святитель Иоанн Златоуст о молитве как беседе с Богом; преподобный Евагрий Понтийский, «Слово о молитве»; преподобный Иоанн Лествичник, «Лествица», слово 28; святитель Феофан Затворник о трёх степенях молитвы; преподобный Серафим Саровский о молитве Иисусовой.